2012-08-15 11:21:53
Виктор ШЕНДЕРОВИЧ
> МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ
>
> На коленях
>
> Однажды в нашу музыкальную, имени Игумнова,
школу No5 пришел композитор
> Кабалевский. Самого этого прихода я не помню,
а помню последствия в виде
> фотографии: сидит, стало быть, Кабалевский в
окружении девочек в белых
> парадных фартучках, а на коленях у Кабалевского
сижу я.
> Эта фотография некоторое время была
предметом моей тайной гордости.
> Шутка ли - автор всенародно любимой песни \"То
березка, то рябина...\"
> Добрый высокий седой дедушка с ребенком на
коленях...
> Много лет спустя я узнал, что
Кабалевский травил Шостаковича,
> доносительствовал, чинил расправы в Союзе
Композиторов... Потом я услышал
> скрипичный концерт Сарасате и ясно различил в
нем тему \"То березка, то
> рябина...\"
> Нельзя оставлять детей без присмотра.
Посадят на колени к кому ни
> попадя - вздрагивай потом...
>
> Болельщики
>
> Мы снимали веранду в доме у пары старых
латышей - думаю, на двоих им
> было полтора века. Сыну их, моему тезке, было
под пятьдесят. В доме имелся
> телевизор, но смотреть чемпионат мира по
футболу 1966 года мы с дедушкой
> ходили за тридевять земель, в пожарную
часть. Там, под каланчой, я и
> переживал за Игоря Численко и Ко.
> Я не понимал, почему нельзя попросить хозяев
пустить нас на время матча
> к ним. Вместе бы и поболели за наших...
> Но болеть вместе нам было- не судьба:
старики-латыши болели за ФРГ.
> Это мне, восьмилетнему, было разъяснено однажды
без лишних подробностей - и
> поразило довольно сильно. Я спросил у дедушки,
почему они болеют за немцев,
> но внятного ответа не получил. Я спросил у
бабушки - бабушка почему-то
> разозлилась.
> Это было ужасно и совершенно необъяснимо.
Советские люди должны болеть
> за СССР! И мы с дедом ходили на каланчу.
>
> Штандер
>
> Играли так: вверх бросался мяч, и все
бежали врассыпную. Водящий,
> поймав мяч, диким голосом кричал:
> - Штандер И все должны были застыть там, где
их заставал этот крик.
> \"Штандер\" - \"stand hier\" - \"стой здесь\"...
Игра-то была немецкая! Но
> нас это по незнанию не смущало.
> Выбрав ближайшую жертву, водящий имел право
сделать в ее сторону три
> прыжка - и с этого места пытался попасть
мячом. Причем жертва двигаться с
> места права не имела, а могла только
извиваться. Я был небольших размеров и
> очень быстренький, что давало преимущество в
тактике.
> Исчезла эта игра и канула в Лету вместе с
диафильмами про кукурузу -
> царицу полей и подстаканниками со спутником,
летящим вокруг Земли. Кукурузы
> не жаль, подстаканников не жаль - штандера жаль.
Хорошая была игра.
>
> Ночь
>
> Мы живем в одной комнате впятером, мое место
- за шкафом. Шкаф сзади
> обклеен зажелтевшими обоями. Потом поверх них
появилось расписание уроков. А
> до того - ничто не отвлекало от жизни. Пока
засыпаешь, смотришь на обойный
> рисунок, и через какое-то время оттуда начинают
выглядывать какие-то лица,
> пейзажи...
> Из-за шкафа шуршит радиоприемник ВЭФ. У него
зеленый изменчивый глаз, а
> на передней панели написаны лесенкой
названия заманчивых городов. Перед
> радиоприемником до полночи сидит отец и,
прижавшись ухом, слушает голос,
> перекрываемый то шуршанием, то гудением. В
Америке убили президента Кеннеди.
> Вот бы здорово не лежать, а посидеть ночью
рядом с папой и послушать про
> убийство. Но если я встану, убьют уже меня...
> Непонятно только, почему ночью так плохо
слышно? - утром снова ни
> гула, ни хрипов.
> - Вы слушаете \"Пионерскую зорьку!\"
> Ненавистный, нечеловечески бодрый голос. Надо
вставать.
>
> Училка
>
> В школе я учился хорошо - думаю, что с
испугу: боялся огорчить
> родителей. Каждая тройка, даже по самым
отвратительным предметам вроде
> химии, была драмой.
> Одну такую драму помню очень хорошо.
> Дело было на биологии. Биологичка Прасковья
Федоровна вызвала меня к
> доске отвечать, чем однодольные растения
отличаются от двудольных. Ну, я,
> хорошист заморенный, ей все сразу и доложил: у
этих корни стержневые, а у
> этих - мочковатые, у тех то, у этих - то...
> Когда я закончил перечисление отличий,
Прасковья Федоровна спросила:
> - А еще?
> Я сказал:
> - Все.
> - Нет, не все, - сказала Прасковья. -
Подумай.
> Я подумал и сказал:
> - Все.
> - Ты забыл самое главное отличие! -
торжественно сообщила
> учительница. - У однодольных - одна доля, а у
двудольных - две.
> И поставила мне тройку.
>
> Правильные ответы
>
> Тупизна - вещь, видимо, наследственная.
> Это обнаружилось много лет спустя, когда у
меня подросла дочка и жена
> повела ее на тест в спецшколу. Дочке было
шесть лет - училке, проверявшей
> дочкино развитие, примерно тридцать. И вот она
(в порядке проверки развития)
> спросила:
> - Чем волк отличается от собаки?
> Дочка рассмеялась простоте вопроса (как-
никак ей было целых шесть лет)
> - и, отсмеявшись, ответила:
> - Ну-у, собаку называют другом человека,
а волка другом человека
> назвать никак нельзя.
> И снова рассмеялась.
> - Понятно, - сказала училка.
> И нарисовала в графе оценки минус. Моя
бдительная жена это увидела и
> поинтересовалась, почему, собственно, минус.
Тестирующая ответила:
> - Потому что ответ неправильный.
> Жена поинтересовалась правильным ответом -
и была с ним ознакомлена.
> Ответ был написан на карточке, лежавшей перед
училкой: \"Собака - домашнее
> животное, волк - дикое\". Жена спросила:
> - Вам не кажется, что она именно это и
сказала?
> Тестирующая сказала: не кажется. Жена взяла
за руку нашу шестилетнюю,
> отставшую в развитии дочку и повела домой,
подальше от этого центра
> одаренности.
> Через год в соседнее пристанище для
вундеркиндов привели своего сына
> наши приятели, и специально обученная тетя
попросила шестилетнего Андрюшу
> рассказать ей, чем автобус отличается от
троллейбуса. Андрюша ничего
> скрывать от тети не стал и честно ей
сообщил, что автобус работает на
> двигателе внутреннего сгорания, а троллейбус -
на силе переменного тока.
> Оказалось: ничего подобного. Просто
троллейбус с рогами, а автобус -
> без. И не надо морочить тете голову!
>
> Страшные слова
>
> Первый раз в жизни я услышал слово \"жид\"
классе примерно в четвертом -
> от одноклассника Саши Мальцева. В его тоне
была брезгливость. Я понял, что
> во мне есть какой-то природный изъян,
мешающий хорошему отношению ко мне
> нормальных русских людей вроде Саши Мальцева, -
и одновременно понял, что
> это совершенно непоправимо.
> А мне хотелось, чтобы меня любили все. Для
четвертого класса - вполне
> простительное чувство. Полная несбыточность
этого желания ранит меня до сих
> пор.
> Вздрагивать и холодеть при слове \"еврей\" я
перестал только на четвертом
> десятке лет. В детстве, в семейном застолье, на
этом слове понижали голос.
> Впрочем, случалось словоупотребление очень
редко: тема была не то чтобы
> запретной, а именно что непристойной. Как
упоминание о некоем семейном
> проклятье, вынесенном из черты оседлости.
Только под самый конец советской
> власти выяснилось, что \"еврей\" - это не
ругательство, а просто такая
> национальность.
> Было еще одно страшное слово. Я прочел его
в \"Литературке\". Дело было
> летом, на Рижском взморье; я уже перешел в
шестой класс и читал все, что
> попадалось под руку.
> Но значения одного слова не понял и
спросил, что это такое. Вместо
> ответа мои тетки, сестры отца, подняли страшный
крик, выясняя, кто не убрал
> от ребенка газету с этим страшным словом.
> Слово было - \"секс\".
> Так до сих пор никто и не объяснил, что это
такое.
>
> Только \"Правда\"...
>
> В Рейкьявике идет матч за шахматную корону:
Спасский - Фишер! Иногда
> мы даже разбираем с отцом партии. Я люблю
шахматы, на скучных уроках играю
> сам с собой на тетрадном листке в клеточку.
Делается это так: в тетради в
> клетку шариковой ручкой рисуется доска (половина
клеток закрашивается той же
> ручкой), а карандашом, тоненько, рисуются
фигуры. Ход делается в два приема:
> фигура стирается ластиком и рисуется на новом
месте.
> Но я отвлекся, а в Рейкьявике Спасский -
Фишер Какое-то время этот
> матч - чуть ли не главное событие в прессе:
через день публикуются партии с
> пространными комментариями... Потом
комментарии помаленьку скукоживаются,
> потом исчезают тексты партий. А потом однажды
я читаю (петитом в уголке
> газеты): вчера в Рейкьявике состоялась такая-то
партия матча на первенство
> мира. На 42-м ходу победили черные.
> А кто играл черными? И кого они победили? И
что там вообще происходит,
> в Рейкьявике?..
> Так я впервые был озадачен советской прессой.
> О, это умение сказать и не сказать!
Уже много лет спустя, в
> андроповские времена, всей стране поставило
мозги раком сообщение ТАСС о
> южнокорейском лайнере, нарушившем наше
воздушное пространство: \"На
> подаваемые сигналы и предупреждения советских
истребителей не реагировал и
> продолжал полет в сторону Японского моря\".
> Как это: продолжал полет в сторону
Японского моря? По горизонтали или
> по вертикали? Стреляли по нему или нет?
Военный был самолет или все-таки
> пассажирский? Понимай как хочешь.
> А еще лучше не понимай. Напрягись вместе со
всем советским народом - и
> не пойми.
>
>
> Галич
>
> Дорога в стройотряд: плацкартное купе,
оккупированное молодежью
> семидесятых с гитарами в руках и либерализмом в
башках. Человек, наверное,
> двадцать набилось.
> А на нижней полке, свернувшись калачиком,
спит бабка - полметра той
> бабки, не больше... Ну и бог с ней. Поехали!
Взяли чаю, накатили какой-то
> спиртной ерунды, расчехлили гитары, и началось
вперемежку: Высоцкий да Ким,
> да какой-то самострок, да Визбор с Окуджавой...
> Допелись до Галича. А что нам, молодым-
бесстрашным!..
> А бабка спит себе - глуховатая, слава богу,
да и, мягко говоря, не
> городская. Спели \"Облака\", дошли до
\"Памятников\". Пока допели, поезд как раз
> притормозил и остановился.
> - И будут бить барабаны! Тра-та-та-та
Бабка зашевелилась,
> приподнялась, мутно поглядела вокруг и сказала:
> - А-а... Галич...
> И снова легла.
> Тут нам, молодым-бесстрашным, резко похужело.
Бабка-то бабка, а в каком
> чине? Нехорошая настала тишина, подловатая... В
этой тишине поезд, лязгнув
> сочленениями, дернулся, и мимо окна проплыло
название станции.
> Станция называлась - Галич.
>
> \"Моралка\" и \"аморалка\"
>
> А моего приятеля Володю Кара-Мурзу в те же
годы исключали из комсомола
> за \"аморальное поведение\". \"Аморалка\" состояла
в том, что он пел песни
> Окуджавы.
> Через пару лет комсорг, исключавший
Володю, прославился тем, что
> развелся с женой, брат которой был арестован
по диссидентским делам. В
> заявлении о разводе этот прекрасный человек
прямо написал, что не хочет жить
> с родственницей врага народа.
> Это у них, стало быть, \"моралка\".
> Сейчас он полковник ГРУ. Но это так, к слову.
>
> Вставай, проклятьем заклейменный...
>
> В конце спектакля \"Большевики\" по случаю
того, что Ленин еще не умер,
> Совнарком в полном составе вставал и пел
\"Интернационал\". Вставал и зал. А
> куда было деваться?
> Впрочем, я, молодой дурак, вставал, помню,
совершенно искренне.
> А отец моего друга Володи Кара-Мурзы не
встал.
> Спустя несколько минут уже на площади
Маяковского к нему подошли двое и
> поинтересовались: а чего это он не встал?
Кара-Мурза объяснил - и его
> арестовали.
> Вот такая волшебная сила искусства...
>
> Где мак?
>
> В станционном буфете у столика стояла
женщина и разглядывала кусочек,
> оставшийся от съеденной булочки.
> - Где же мак-то? - наконец она спросила.
> - Чево? - не поняла буфетчица.
> - Я говорю: где же мак-то? Я уж почти всю
булочку съела, а мака так и
> нету...
> - Не знаю, - отрезала буфетчица. - У меня все
булочки с маком!
> - Так вот мака-то нету. Я-то ем, ем, все
думаю: мак-то будет когда?
> - А ты посмотри, может, он в конце там,
- обнадежил кто-то из
> сочувствующих.
> - Да чего ж смотреть, уж ничего не
осталось! - в сердцах крикнула
> женщина. - Нету мака-то!
> Этот диалог дословно записал отец, при сем
присутствовавший. Год на
> дворе стоял семьдесят девятый. Что мака не
будет, было уже, в общем,
> понятно.
>
> Кориолан
>
> В театры я проходил по студенческому билету,
но шел, разумеется, не на
> галерку, а, дождавшись темноты, пробирался в
партер, где всегда были
> свободные места из невыкупленной \"брони\".
> Таким образом оказался я и в партере театра
Моссовета, где армянский
> театр играл шекспировского \"Кориолана\" - на
армянском языке, с русским
> переводом. Я прополз по темному проходу,
нащупал высмотренное заранее
> свободное кресло, сел и стал шарить руками в
поисках наушников.
> - Держите, - с акцентом сказал голос рядом.
> - А вы? - шепнул я.
> - Мне не надо, - ответил голос.
> И я надел наушники.
> Хорен Абрамян был замечательным Кориоланом -
огромным, страстным...
> В антракте зажегся свет, и вдруг весь
партер, по преимуществу,
> разумеется, состоявший из московских армян,
повернулся в мою сторону и стал
> кланяться, улыбаться, воздевать руки и слать
приветы.
> Секунд пять я пытался вспомнить, чем бы
мог заслужить такую любовь
> московской армянской общины, прежде чем
догадался, что все эти знаки
> внимания адресованы не мне, а человеку рядом со
мной - тому самому, который
> отдал мне наушники.
> Я обернулся. Это был маршал Баграмян.
>
> Как я был палестинским беженцем
>
> Это со мною случилось году эдак в семьдесят
седьмом. Режиссер Колосов
> снимал телефильм про то, как его жена, народная
артистка Касаткина, будучи
> советским корреспондентом, гибнет в Бейруте от
руки израильской военщины.
> Бейрут нашли в Троицком переулке - там
были такие развалины, что
> никаких бомбежек не надо. Подожгли несколько
дымовых шашек - вот тебе и
> Бейрут.
> Палестинских беженцев подешевле набрали в
Институте культуры, и в ясный
> весенний день я за три рубля несколько раз
сбегал туда-сюда из дымящихся
> развалин на тротуар, а народная артистка
Касаткина как раз в это время
> несколько раз умерла насильственной смертью от
руки израильской военщины.
> Израильской военщиной были несколько
здоровенных грузин, найденных
> ассистентами Колосова там же, в Левобережном
очаге культпросветработы... И в
> целом тоже - очень правдивое получилось кино.
>
> Хьюм и Джессика
>
> ...А еще до приезда Демичева в \"Табакерку\", и
тоже на \"Маугли\", к нам в
> подвал пришли Джессика Тенди и Хьюм Кронин -
знаменитая бродвейская пара.
> Ромео и Джульетту они играли чуть ли не до
войны.
> А на гастроли в СССР артисты приехали в
1980-м - и это одно уже
> выдавало некоторую их оторванность от
политических реалий.
> Пожилым бродвейцам наш спектакль очень
понравился. Маленькая Джессика,
> прослезившись, говорила, что хочет быть
молодой и играть вместе с нами;
> Хьюм, высокий жилистый старикан, оказался
человеком несколько более
> практичным.
> Он сказал, что все это покупает.
> При этих словах г- н Кронин обвел пальцем
пространство нашей студии -
> вместе со всеми студийцами, педагогами и лично
Олегом Табаковым.
> Далее г- н Кронин конкретизировал свое
предложение: переезд в Америку,
> гастроли на Бродвее, тур по Европе... А на
дворе, напоминаю, восьмидесятый
> год: Афганистан, бойкот Московской Олимпиады,
и наши ВВС уже готовятся
> сбивать пассажирские авиалайнеры.
> Олег Табаков, человек, значительно менее
оторванный от этих реалий,
> мягко заметил бродвейскому мечтателю, что
предвидит некоторые сложности с
> выездом такого количества советских студентов на
ПМЖ в Соединенные Штаты
> Америки...
> На что Хьюм ответил:
> - Никаких сложностей. С Госдепартаментом
я договорюсь Как было
> объяснить этому марсианину, что такое \"выездная
комиссия\"? Олег Табаков, как
> мог, познакомил коллегу с обстановкой на
шарике. Опечаленный
> политинформацией, американец спросил, не
может ли он сделать нам
> какой-нибудь подарок. Табаков честно ответил,
что может.
> Через несколько месяцев Олега Павловича
пригласили в американское
> посольство и вручили роскошный звукооператорский
пульт. Этот царский подарок
> служил студии многие годы.
> Спустя почти двадцать лет Джессика получила
\"Оскара\" за главную женскую
> роль в фильме \"Шофер мисс Дейзи\". Ей было уже
за восемьдесят... Весть о ее
> смерти и смерти Хьюма (он умер совсем недавно,
глубоким стариком) неожиданно
> сильно опечалила меня.
> Хорошим людям жизнь к лицу...
>
> Джинсы - быть!
>
> Вместо года на Бродвее советская власть
разрешила нам две недели
> гастролей в Венгрии.
> И вот в последних числах мая 1980-го года
я шагал по Будапешту -
> свободный, как перышко в небе. Мне нравился
Будапешт, но еще больше
> нравилось ощущение абсолютной свободы. Я брел,
куда глаза глядят, и набрел
> на лавочку, в витрине которой штабелями
лежали джинсы. Настоящие! Не
> подольский \"самострок\", сваренный в
кастрюле, а натуральные \"левайсы\"
> Ровесники поймут мои чувства без слов, а
молодежи все равно не объяснить.
> Я судорожно захлопал себя по карманам - и
понял, что все мои хилые
> форинты остались в гостинице. Сердце
оборвалось, но интеллект работал, как
> часы. Я подошел к ближайшему углу, записал
название улицы, вернулся к
> лавочке, записал номер дома, идентифицировал
место на карте - и рванул в
> гостиницу.
> Уже с форинтами в кармане, выбегая из отеля,
я столкнулся с Катариной,
> нашей переводчицей и гидом.
> - О, ВиктОр! - обрадовалась она. - Как
хорошо, что вы тут! Мы идем в
> музеум: Эль Греко, Гойя...
> Какой Эль Греко - левайсы штабелями! Я,
как мог, объяснил Катарине
> экстремальность ситуации, но не убедил.
> - Джинсы - завтра, - сказала она. И тут я
Катарину напугал:
> - Завтра может не быть.
> - Почему не быть? - В глазах мадьярки
мелькнула тревога: может быть,
> я знаю что- то о планах Варшавского Договора?
Почему бы завтра в Будапеште
> джинсам - не быть? Но я не был похож на
человека из Генштаба, и Катарина
> успокоилась.
> - Быть! - сказала она. - Завтра джинсы
- быть! А сейчас -
> музеум...
> Репутация культурного юноши была мне
дорога, и я сдался. И пошел я в
> музеум, и ходил вдоль этого Эль Греко, а на
сердце скребли кошки, и все
> думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают.
Закроют...
> Но Катарина была права - джинсы \"быть\" в
Венгрии и назавтра. На каждом
> углу и сколько хочешь. Я носил их лет
пятнадцать.
>
>
>
> Желание быть испанцем
>
> Шел восемьдесят четвертый год.
> Я торчал, как вкопанный, перед зданием
ТАСС на Тверском бульваре. В
> просторных окнах-витринах светилась официальная
фотохроника. На центральной
> фотографии - на Соборной площади в Кремле,
строго анфас, рядышком - стояли
> король Испании Хуан Карлос и товарищ
Черненко. Об руку с королем Испании
> Хуаном Карлосом стояла королева София; возле
товарища Черненко имелась
> супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко
держали сумочку типа ридикюль.
> Но бог с нею, с сумочкой - лица!
> Два - и два других рядом. Меня охватил
антропологический ужас.
> Я не был диссидентом, я был вольнодумец в
рамках, но этот контраст
> поразил меня в самое сердце. Я вдруг ощутил
страшный стыд за то, что меня,
> мою страну представляют в мире и вселенной -
эти, а не те.
> В одну секунду я стал антисоветчиком - по
эстетическим соображениям.
>
> Мало выпил
>
> В том же, восемьдесят четвертом, я сдуру
увязался за своими приятелями
> на Кавказ. Горная романтика... Фишт... Пшеха-
су... Как я вернулся оттуда
> живой, до сих пор понять не могу. Зачем-то
перешли пешком перевал Кутх, - а
> я даже спортом никогда не занимался. Один
идиотский энтузиазм...
> Кутх случился у нас субботу, а ранним утром в
воскресенье мы вывалились
> на трассу Джава - Цхинвали и сели поперек
дороги, потому что шагу больше
> ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил
этот грузовик - торговый люд
> ехал на рынок.
> Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками
втянули под брезент. Войны еще
> не было, сухого закона тоже; у ближайшего
сельпо мужчины выскочили из
> грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди
пузырей с огненной водой.
> А я был совершенно непьющий, о чем
немедленно предупредил ближайшего
> грузина.
> - Не пей, просто подержи, - разрешил он,
передавая мне полный до
> краев стакан.
> И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали
грузовике, сказал:
> - За русско-грузинскую дружбу И я, не будучи
ни русским, ни грузином,
> все это зачем-то выпил.
> Чья- то заботливая рука тут же всунула
мне в растопыренную ладонь
> лаваш, кусок мяса и соленый огурец. Когда ко
мне вернулось сознание, стакан
> в другой руке опять полон.
> - Я больше пить не буду! - запротестовал я.
> Грузин пожал плечами - дело хозяйское - и
сказал:
> - За наших матерей! В Цхинвали меня
сгружали вручную - как
> разновидность рюкзака.
> Но сегодня, после всего, что случилось в
тех благословенных краях за
> двадцать лет, я думаю: может быть, я мало выпил
тогда за русско-грузинскую
> дружбу?
>
> Свадьба бабушки и дедушки
>
> ...состоялась, пока я был в армии. Вот как
это было.
> Дед, старый троцкист, лежал в больнице для
старых большевиков (старым
> большевиком была бабушка). При переоформлении
каких-то больничных бумаг у
> бабушки и попросили свидетельство о браке, и тут
выяснилось, что дедушка -
> никакой бабушке не муж, а просто сожитель.
> В двадцать пятом году они забыли поставить в
известность о своей личной
> жизни государство, отмирание которого все равно
ожидалось по причине победы
> коммунизма. Но коммунизма не случилось, а в
1981-м лечить постороннего
> старика в бабушкиной партийной больнице
отказались наотрез.
> Делать нечего: мой отец написал за родителей
заявления и понес их в
> ЗАГС.
> Отец думал вернуться со свидетельством о
браке. Фигушки В ЗАГСе бабушке
> с дедушкой дали два месяца на проверку чувств.
> За пятьдесят шесть лет совместной жизни
бабушка с дедушкой успели
> проверить довольно разнообразные чувства, но
делать нечего - проверили еще.
> Потом - как вступающим в брак в первый
раз - им выдали талоны на
> дефицитные продукты и скидки на кольца. Отец
взял такси и привез стариков на
> место брачевания. Сотрудница ЗАГСа пожелала им
долгих совместных лет жизни.
> За свадебным столом сидели трое детей
предпенсионного возраста.
>
> Эстрада ждет
>
> Году эдак в восемьдесят четвертом
случилось одно из первых моих
> выступлений: на окраине Москвы, в парке имени
Дзержинского.
> Дзержинского там как раз не хватало. Придя
за кулисы, я обнаружил
> пьяного в зюзю конферансье - москонцертовского
детинушку в розовой рубахе.
> Детинушка явно нуждался в расстреле.
> - Старик, - сказал он, когда я втолковал
ему, что в числе прочих
> приглашен выступать. - Как тебя объявить?
> Видя состояние товарища по эстраде, я
печатными буквами написал в
> тетрадке свое имя и фамилию, выдрал лист и
отдал его в нетрезвые руки.
> Конферансье прочел и сказал:
> - Это мало.
> - Нет-нет, - торопливо заметил я. - Совсем не
мало. Больше ничего не
> надо!
> - Старик! - ответил детинушка и,
приобняв меня, обдал запахом,
> свойственным этой местности, особенно с утра по
выходным. - Ты не волнуйся,
> я тебя объявлю. Это моя работа - подать артиста
публике...
> И он меня подал.
> - Выступает! - торжественно крикнул
детинушка, как будто за кулисами
> ждал выхода как минимум Кобзон. - Лауреат
премии журнала \"Крокодил\",
> лауреат \"Клуба 12 стульев\" \"Литературной
газеты\", лауреат...
> Минуты за полторы он напророчил мне все
звания, которые предстояло
> получить в ближайшее десятилетие - и закончил:
> - Виталий Шендрякевич!
>
> Без разнарядки
>
> В восемьдесят шестом черт дернул меня
подать документы в аспирантуру
> ГИТИС. Сдавши на пятерки специальность и что- то
еще, я доковылял до экзамена
> по истории партии. (Другой истории, как и другой
партии, у нас не было.)
> Взявши билет, я расслабился, потому что
сразу понял, что сдам на пять.
> Первым вопросом была дискуссия по нацвопросу
на каком-то раннем съезде
> (сейчас уже, слава богу, не помню, на каком), а
вторым - доклад Андропова к
> 60-летию образования СССР.
> Я все это, как назло, знал и, быстренько
набросав конспект ответа,
> принялся слушать, как допрашивают абитуру,
идущую по разнарядке из братских
> республик.
> У экзаменационного стола мучалась девушка
Лена. Работники приемной
> комиссии тщетно допытывали ее о самых простых
вещах. Зоя Космодемьянская
> рассказала немцам больше, чем Лена в тот вечер
- экзаменаторам. Проблема
> экзаменаторов состояла в том, что повесить Лену
они не могли: это был ценный
> республиканский кадр, который надо было принять
в аспирантуру.
> - Ну, хорошо, Лена, - сказали ей наконец, -
вы только не волнуйтесь.
> Назовите нам коммунистов, героев гражданской
войны!
> - Чапаев, - сказала Лена, выполнив ровно
половину условия.
> - Так, - комиссия тяжко вздохнула. - А еще?
> - Фурманов, - сказала Лена, выполнив
вторую половину условия.
> Требовать от нее большего было совершенно
бесполезно. Комиссионные головы
> переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей
Горыныч.
> - Лена, - сказала одна голова. - Вот вы
откуда приехали? Из какого
> города?
> - Фрунзе, - сказала Лена.
> Змей Горыныч светло заулыбался и закивал
всеми головами, давая понять
> девушке, что в поиске коммуниста- героя она на
верном пути.
> - Фрунзе! - не веря своему счастью, сказала
Лена.
> - Ну, вот видите, - сказала комиссия. -
Вы же все знаете, только
> волнуетесь...
> Получив \"четыре\", посланница советской
Киргизии освободила место у
> стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом. Мне
не терпелось отблагодарить
> экзаменаторов за их терпение своей эрудицией.
> Первым делом я подробно изложил ленинскую
позицию по национальному
> вопросу. Упомянул про сталинскую. Отдельно
остановился на дискуссии по
> позиции группы Рыкова- Пятакова. Экзаменаторы
слушали все это, мрачнея от
> минуты к минуте. К концу ответа у меня
появилось тревожное ощущение, что я
> рассказал им что- то лишнее.
> - Все? - сухо поинтересовалась дама, чьей
фамилии я, к ее счастью, не
> запомнил. Я кивнул. - Переходите ко второму
вопросу.
> Я опять кивнул и начал цитировать доклад
Юрия Владимировича Андропова,
> крупными кусками застрявший в моей несчастной
крупноячеистой памяти. Вывалив
> все это наружу, я посчитал вопрос закрытым. И
совершенно напрасно.
> - Когда был сделан доклад? - поинтересовалась
дама.
> Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и
ответил:
> - В восемьдесят втором году. В декабре.
> - Какого числа? - уточнила дама.
> - Образован Союз? Двадцать второго.
> - Я спрашивала про доклад.
> - Не знаю, - я мог предположить, что
доклад случился тоже двадцать
> второго декабря, но не хотел гадать. Мне
казалось, что это не принципиально.
> - В декабре, - сказал я.
> - Числа не знаете, - зафиксировала дама и
скорбно переглянулась с
> другими головами. И вдруг, в долю секунды, я
понял, что не поступлю в
> аспирантуру. И, забегая вперед, скажу, что
угадал. В течение следующих
> двадцати минут я не смог ответить на
простейшие вопросы. Самым простым из
> них была просьба назвать точную дату
подписания Парижского договора о
> прекращении войны во Вьетнаме. Впрочем, если
бы я вспомнил дату, меня бы
> попросили перечислить погибших вьетнамцев
поименно.
> Шансов не было. Как некогда говорил нам,
студийцам, Костя Райкин: \"Что
> такое страшный сон артиста? Это когда тебя не
надо, а ты есть\".
> Я понял, что меня - не надо, взял свои два
балла и пошел прочь
>
Я знаю лучше...
